May 14th, 2013

sleepless

Сказ о том, как цветная фотография в люди вышла.




В Met'е выставка Уильяма Эглстона — фотографа, в своё время практически единолично легитимнизировавшего цветную фотографию в качестве полноценного жанра художественного искусства, наряду с живописью и скульптурой (до Эглстона в музеи была вхожа только черно-белая). Фактически, у всей современной художественной фотографии есть только три истока — Дюссельдорфская школа в Европе, школа Ванкуверских концептуалистов в Канаде, и не имеющая названия школа "снимков на выброс", начавшаяся с Эглстона в США. За полвека взаимотношения этих трёх чудищ породили множество подвидов, но если первые две исходят в первую очередь от теории, а уже потом от эстетики, то происхождение Эглстона гораздо ироничнее, и заслуживает, по большому счёту, неплохой статьи, которую у меня, к сожалению, нет времени написать. Но можно попробовать и кратко.





Изображение выше очевидно похоже на то что в начале поста. Уличная композиция, немного нестандартный угол, простая, без претензии, тема. Дом, кусты, асфальт, машина. С той разницей картинка в начале поста — фотография Эглстона, а это — картина Роберта Бехтеля, холст, масло.

Фотореализм в живописи возник почти одновременно с поп-артом в качестве реакции на абстрактную живопись, но в отличии от поп-арта изображал не Монро и Элвиса, а следовал эстетике окружающего, во многом движимый появлением дешевых компактных полароидов и людей, снимающих всё подряд и сразу же выкидывающих неудачные снимки. Связав эстетику мгновенного фото с реалистичной предметностью, которая находилась на втором плане с момента ухода импрессионистов, фотореализм был одновременно и узко академическим, и весьма впечатляющим по технике (хотя и наглядно показывающим, почему именно реалистическая живопись после фотографии потеряла смысл), но свет прожекторов поп-арта затмил его, и он прошел не слишком замеченным, не дав миру ещё одного всем знакомого на слух и на глаз жанра. Зато он дал миру Эглстона.

История не оставила нам документов, подтверждающих что Эглстон (фотограф) позаимствовал свою эстетику у фотореалистов (художников), которые позаимствовали её у публики (фотографов), которые позаимствовали её у импрессионистов (художников). Зато история оставила немало примеров того, что художественные формы никогда не появляются из ниоткуда, равно как и не пропадают бесследно — Эглстон, начавший снимать в своём узнаваемом стиле через 10 лет после появления фотореалистов, просто не мог не знать об их существовании.

Ирония в данном случае конечно не в заимствовании как таковом, а в целях и методах всех участников пьесы. Фотореалисты хотели вернуть предмет в гегемонию беспредметной живописи, Эглстон пытался убрать предмет из гегемонии предметной фотографии, существовавшей в то время только в виде семейных портретов и коммерческой рекламы. Взяв простую и без прекрас эстетику, и смешав её с насыщенной пигментированной печатью, он уравнял "высокое" и "низкое", фактически повторив путь Эдуарда Мане и раннего импрессионизма.

Остальное было делом времени. По прошествии традиционного периода ненависти, 14 снимков Эглстона, выставленные на его первой выставке в MoMA в 1976-м, развязали руки фотографам и помогли фотокритикам слезть с коня (хотя, нетрудно заметить, что до определённых частей света эта новость доходит с большой задержкой), а за полвека его эстетика въелась в популярную художественную фотографию настолько, что у неё по большому счёту нет никакого названия — такую фотографию называют просто "фотография".

Так вот и возникают жанры.